dontry

Коноша: конспект

2009-11-22T14:22:13Z

пос. Коноша — 20 тыс. ч-к

в Бабаево клюква — 200 р. за 5,5 л (ведро)

45 лет ссылки

5 лет назад — Коношская биб-ка получила имя Бродского

люди-литературоведы

МО= муниципальное образование (типо 'город')

до Вологды — 4 ч. езды

до Архангельска — 9

На Север ссылали поляков (1831, 1863)

В совке — баптисты, церковники и т. п.

Осн. пром-сть — лес.

При Бр. эл-ва в Норенской не б.

В Ерцево — кн., изъятые у репресс. (ГУЛАГ)

Коношский р-н — 28 тыс. ч-к

треть — бюджетники

еще треть — лесозаг.

С. Н. Конин «Коноша и коношане» Коноша, 1998

Коноша = «Конь да ноша»

2009 = «две девятый» (ср. «тридесятое»)

Развивают турист. маршрут Коноша — Норенская

Как вы лодку назовете, так она и поплывет — насчет имени Бр.

Гордин: Бр. обрел Бога в деревне

(«Пришла зима* и все, кто мог …»)

(«В деревне Бог живет не по углам…»)

Тема Бр. и Россия

*Гордин датирует осенью 64 — зимой 65
________________________________________________________________________________

Никольская: послала Бр. «Второе рожд.» Пастернака в ссылку. Из папиной биб-ки.

Друзья иронизировали, т. к. Бр. Паст. не любил. «Лучше бы — Манд. / Цв.»

«В дер. никто не сходит с ума» — ранние стихи с ром. противостоянием и апокалиптикой. Иоанн Богослов — апокалипсис.

У Никольской — сомнения по поводу авторства.

Бр. подтвердил авторство, но не из любимых

Написано до ссылки

Источник «В деревне…» — Гораций (похвала деревенскому житию).

Изгагина: здание вокзала в Коноше 1964 г. (весна)

Хотели построить металлург. комбинат (построили в Череповце) — воен. аэродром (не построили)

Друзья Бр. пришли к пред. райкома Нефедову, чтобы Бр. выпустили из КПЗ

ДК на 400 мест

Забалуева. Бр. приходил в гости, обсуждали певца Гарри Белофонта, слушали пластинку, переводили с англ.

наш опальный гость

раньше называлась Норинская

но рядом — река Норешка → Норенское

Ждан — основатель → Ждановы

кроме того — Пестеревы, Бобичевы

Большая дорога Коноша — Вельск

раньше дорога шла в стороне

в хор. времена: 23 двора: 62 муж. 64 жен. (сейчас — 4 дома)

2 избы — летняя — большая, зимняя — мал.

Др. Пестеревы — Константин и Афанасия — Бр. поселился у них после Мих. Пестерева

Трест «Скототкорм» — к нему приписали Бр.

Аф. Пестерев, его сестра — Таисия Пестерева

7 ноября —память Дм. Солунского — церк. праздник деревни

скородумники

блюдо из репы — пареница

репу в чугун и на ночь в печь

пареница мелок режется и опять на ночь в печь → вяленица

Раньше не варили варенье, а парили в печи

Сев. люди — хитрые (Бр.)

блазнит

ладить

секти

дак

шомуша — комната перед кухней

верхонки

повить

——————————————————————→ северн. говор

Ты забыла деревню, затянутую в болотах

Вокуева о Черномордике (Влад. Мих.)

«Коношский друг и наставник поэта»

Был одним из правителей Кенигсберга еще до создания Калинин-дской обл.

Плюю я на тебя, гранитная гора — о здании МГУ → посадили, попал сначала в Сибирь, а в 1961 — на Север

После выхода остался в Коноше, товароведом

ум. 2006

Интервью на «Радио Свобода» в 2005 г.

Читали Фолкнера

В войну Бр. б. вместе с матерью эвакуирован в Череповец.

Несохранившееся ст-е Черномордика «Если б я не б. евреем».

Л. Чуковская добивалась, чтобы врачи в Коноше дали справку о пороке сердца. Помог Черномордик, кот. поговорил с начальством и того освободили от тяж. работ, устроили фотографом

Ч. помог опубл-ть в газ. «Призыв» — «Тракторы на рассвете», «Обоз»

«Лили Марлен» — сочиняли перевод вдвоем

1 куплет сочинил Бр., 2-й — Черномордик и т. д.

Ахм. — «ничего более циничного в жизни не встречала» (о Л. Марлен).

Ч. рассказывал о своих впечатл-ях о войне

Германия — большое кладбище

амер. стрелочник о 2-х курьерских и сестре — о Рейхе и Сталине

Антисоветское — от Черномордика?

«Речь о пролитом молоке» — под влиянием

Бр. выбрал Норенскую, потому что совпадает с Г. Нориной, женой Рейна.

Ягфельдт — кино про Бр.

Рождеств. звезда — напис. в Швеции

(местность, привыкшая к плоской поверхности)

Письма династии Минь

скоро 13 лет … (1985?)

Пакшина про амер. каб-т

Я. Гордин еще при жизни Бр. с его разреш-я передал книги с Пестеля в музей Ахм.
Прижизн. бюст Бр.
книги, кот. присылали в Нор.

Л. Чук. — Selected poetry / Selected prose John Donne
М. Мейлах — Thomas Moore — стихи

автограф Мейлаха с отсылкой к змею

Листок с машинопис. рожд. ст-ем Бр.
Ст-я А. Ахматовой. М., 1961.
От Нат. Горб. — пол. ж-лы «Шпильки» и «Пшекруй»

подрисовывал пальмы, пароходы, карик. с котами

Оказывается,

2009-03-07T17:09:32Z

Старый метрический справочник Пушкина есть на ФЭБе.

Бродский о метрике

2008-02-19T11:32:41Z

Следует помнить, что стихотворные размеры сами по себе духовные величины и у них нет эквивалентов. Они не могут подменяться даже друг другом, тем более свободным стихом. Несоответствие размеров – это несовпадение в дыхании и в сокращениях сердечной мышцы. Несоответствие в системе рифмовки – несовпадение мозговых функций. Бесцеремонное обращение с этими вещами есть в лучшем случае кощунство; в худшем же – увечье или убийство. Так или иначе, это преступление мысли, за которое виновный – в особенности если он не пойман – расплачивается умственной деградацией. Что же до читателей, то они покупаются на фальшивку.

Бродский И. А. Сын цивилизации. Копия – тут.

Мандельштам. "Разговор о Данте" (1933)

2008-02-19T08:33:57Z

Повыдергиваем немного из Мандельштама:

Поэтическая речь, или мысль, лишь чрезвычайно условно может быть названа звучащей, потому что мы слышим в ней лишь скрещиванье двух линий, из которых одна, взятая сама по себе, абсолютно немая, а другая, взятая вне орудийной метаморфозы, лишена всякой значительности и всякого интереса и поддается пересказу, что, на мой взгляд, вернейший признак отсутствия поэзии: ибо там, где обнаружена соизмеримость вещи с пересказом, там простыни не смяты, там поэзия, так сказать, не ночевала (С. 214).

<...>

Внутренний образ стиха неразлучим с бесчисленной сменой выражений, мелькающих на лице говорящего и волнующегося сказителя (С. 216).

<...>

Таким образом, вещь возникает как целокупность в результате единого дифференцирующего порыва, которым она пронизана. Ни одну минуту она не остается похожа на себя самое (С.218).

<...>

Если б мы научились слышать Данта, мы бы слышали созревание кларнета и тромбона, мы бы слышали превращение виолы в скрипку и удлинение вентиля валторны. И мы были бы слушателями того, как вокруг лютни и теорбы образуется туманное ядро будущего гомофонного трехчастного оркестра (С. 218).

<...>

Стихи Данта сформированы и расцвечены именно геологически. Их материальная структура бесконечно важнее пресловутой скульптурности. Представьте себе монумент из гранита или мрамора, который в своей символической тенденции направлен не на изображение коня или всадника, но на раскрытие внутренней структуры самого же мрамора или гранита. Другими словами, вообразите памятник из гранита, воздвигнутый в честь гранита и якобы для раскрытия его идеи,— таким образом вы получите довольно ясное понятие о том, как соотносится у Данта форма и содержание (С. 223).

<...>

Любое слово является пучком, и смысл торчит из него в разные стороны, а не устремляется в одну официальную точку. Произнося «солнце», мы совершаем как бы огромное путешествие, к которому настолько привыкли, что едем во сне. Поэзия тем и отличается от автоматической речи, что будит нас и встряхивает на середине слова. Тогда оно оказывается гораздо длиннее, чем мы думали, и мы припоминаем, что говорить—значит всегда находиться в дороге.

Семантические циклы дантовских песней построены таким образом, что начинается, примерно,— «мёд», а кончается — «медь»; начинается —«лай», а кончается — «лёд».

Дант, когда ему нужно, называет веки глазными губами. Это когда на ресницах виснут ледяные кристаллы мерзлых слез и образуют корку, мешающую плакать (С. 223-224).

<...>

Научное описание дантовской «Комедии», взятой как течение, как поток, неизбежно приняло бы вид трактата о метаморфозах и стремилось бы проникать в множественные состояния поэтической материи, подобно тому как врач, ставящий диагноз, прислушивается к множественному единству организма. Литературная критика подошла бы к методу живой медицины (С. 224).

<...>

Образное мышленье у Данта, так же как во всякой истинной поэзии, осуществляется при помощи свойства поэтической материи, которое я предлагаю назвать обращаемостью или обратимостью <выделено нами — В. С. >. Развитие образа только условно может быть названо развитием. И в самом деле, представьте себе самолет,— отвлекаясь от технической невозможности,— который на полном ходу конструирует и спускает другую машину. Эта летательная машина так же точно, будучи поглощена собственным ходом, все же успевает собрать и выпустить еще третью. Для точности моего наводящего и вспомогательного сравнения я прибавлю, что сборка и спуск этих выбрасываемых во время полета технически немыслимых новых машин является не добавочной и посторонней функцией летящего аэроплана, но составляет необходимейшую принадлежность и часть самого полета и обусловливает его возможность и безопасность в не меньшей степени, чем исправность руля или бесперебойность мотора (С. 229-230).

<...>

Семнадцатая песнь «Inferno» — блестящее подтверждение обратимости поэтической материи в только что упомянутом смысле. Фигура этой обратимости рисуется примерно так: завитки и щиточки на пестрой татарской коже Гериона—шелковые ковровые ткани с орнаментом, развеянные на средиземноморском прилавке, — морская, торговая, банковско-пиратская перспектива — ростовщичество и возвращение к Флоренции через геральдические мешочки с образчиками не бывших в употреблении свежих красок — жажда полета, подсказанная восточным орнаментом, поворачивающим материю песни к арабской сказке с ее техникой летающего ковра, — и, наконец, второе возвращение во Флоренцию при помощи незаменимого, именно благодаря своей ненужности, сокола (С. 230).

<...>

В поэзии, в пластике и вообще в искусстве нет готовых вещей (С. 231).

<...>

Иногда Дант умеет так описывать явление, что от него ровным счетом ничего не остается. Для этого он пользуется приемом, который мне хотелось бы назвать гераклитовой метафорой, — с такой силой подчеркивающей текучесть явления и такими росчерками перечеркивающей его, что прямому созерцанию, после того как дело метафоры сделано, в сущности, уже нечем поживиться (С. 232).

<...>

Антиномичность дантовского «опыта» заключается в том, что он мечется между примером и экспериментом. Пример извлекается из патриаршей торбы древнего сознания с тем, чтобы быть возвращенным в нее обратно, как только минет надобность. Эксперимент, выдергивая из суммы опыта те или иные нужные ему факты, уже не возвращает их обратно по заемному письму,но пускает в оборот (С. 237).

<...>

Поэтическая речь создает свои орудия на ходу и на ходу же их уничтожает (С. 246).

<...>

Говоря о Данте, правильнее иметь в виду порывообразование, а не формообразование — текстильные, парусные, школярские, метеорологические, инженерийные, муниципальные, кустарно-ремесленные и прочие порывы, список которых можно продолжить до бесконечности.
Другими словами — нас путает синтаксис. Все именительные падежи следует заменить указующими направление дательными. Это закон обратимой и обращающейся поэтической материи, существующей только в исполнительском порыве (С. 254).

Мандельштам О. Э. Разговор о Данте // Мандельштам О. Э. Сочинения. В 2 т. М., 1990. Т. 2. Проза. С. 214 — 254.

Шенгели об Ан5 (1960)

2008-02-18T08:03:34Z

Пятистопный анапест, Ан⁵. Этот размер встречается довольно редко, хотя по своим возможностям заслуживает гораздо большего внимания со стороны поэтов. Более распространен с женскими и мужскими окончаниями.

Шенгели Г. Техника стиха. М., 1960. С. 77.

Прежде всего для удобства сопоставлений и единообразия схем мы в дальнейшем будем рассматривать все трехсложные размеры в анапестическом ключе, считая дактиль анапестом с двумя отброшенными слева безударными слогами, а амфибрахий - анапестом с одним отброшенным слева безударным слогом.

Шенгели Г. Техника стиха. М., 1960. С. 194.

Шенгели о свободном стихе (1923)

2008-02-17T17:13:02Z

Организованным, органически свободным стихом является такой, в коем сплавлены воедино различные размеры, причем переход из одного в другой осуществляется путем последовательного подчеркивания в двуликих стихах характерных признаков того метра, в который предшествующий перестраивается.

Шенгели Г. Трактат о русском стихе. Ч. 1. Органическая метрика. М.; Пг., 1923. С. 103.

Слуцкий '69: Ан5 -> АнВ(5/4) -> ТВ

2008-02-05T06:20:38Z

***
Начинается длинная, как мировая война
начинается гордая, как лебединая стая¹,
начинается темная, словно кхмерские письмена,
как письмо от родителей, ясная и простая
деятельность.

В школе это не учат,
в книгах об этом не пишут,
этим только мучат,
этим только дышат:
стихами.

гул, возникший в двенадцать и даже в одиннадцать лет,
не стихает, не смолкает, не умолкает.
Ты - актер. На тебя взят бессрочный билет.
Публика целую жизнь не отпускает
со сцены.

Ты -- строитель. Ты выстроишь - люди живут
и клянут, обнаружив твои недоделки.
Ты -- шарманщик. Из окон тебя позовут,
и крути и крутись, словно рыжая белка
в колесе.

Из профессии этой, как с должности экзотической королей
много десятилетий не уходили живыми.
Ты -- труба. И судьба исполняет одну из важнейших ролей --
на тебе. На важнейших событьях ты ставишь фамилию, имя,
а потом тебя забывают.²
6 декабря 1900

Цит. по: Слуцкий Б. А. Современные истории: Новая книга стихов. М., 1969. С. 73. Копия - здесь.

См. по теме: "Игра Слуцкого — действо, в котором поэт обречен на роль инструмента, проводника и мученика <...>" (Плеханова И. Игра в императивном сознании: Лирика Бориса Слуцкого в диалоге с временем // ВЛ. 2003. №1.)

²В (интернет)самиздат-версии (см. OCR с издания Слуцкий Б. А. Собрание сочинений в 3 т. — М., 1991.) строки начинаются с прописных букв. В издании 1969 - как привожу здесь я.
²В сборнике 1991 г. (см. ссылку выше) вариант последней строфы звучит так:
"Из профессии этой, как с должности председателя КГБ
Много десятилетий не уходили живыми.
Ты - труба. И судьба исполняет свое на тебе.
На важнейших событьях ты ставишь фамилию, имя,
А потом тебя забывают."

Блок '1905: Ан5->АнВ

2008-02-01T09:25:43Z

ВЛЮБЛЕННОСТЬ

Королевна жила на высокой горе,
И над башней дымились прозрачные сны облаков.
Темный рыцарь в тяжелой кольчуге шептал о любви на заре,
В те часы, когда Рейн выступал из своих берегов.

Над зелеными рвами текла, розовея, весна.
Непомерность ждала в синевах отдаленной черты.
И влюбленность звала - не дала отойти от окна,
Не смотреть в роковые черты, оторваться от светлой мечты.

"Подними эту розу", - шепнула - и ветер донес
Тишину улетающих лат, бездыханный ответ.
"В синем утреннем небе найдешь Купину расцветающих роз", -
Он шепнул, и сверкнул, и взлетел, и она полетела вослед.

И за облаком плыло и пело мерцание тьмы,
И влюбленность в погоне забыла, забыла свой щит.
И она, окрылясь, полетела из отчей тюрьмы -
На воздушном пути королевна полет свой стремит.

Уж в стремнинах туман, и рога созывают стада,
И заветная мгла протянула плащи и скрестила мечи,
И вечернюю грусть тишиной отражает вода,
И над лесом погасли лучи.
Не смолкает вдали властелинов борьба,
Распри дедов над ширью земель.
Но различна Судьба: здесь - мечтанье раба,
Там - воздушной Влюбленности хмель.

И в воздушный покров улетела на зов
Навсегда... О, Влюбленность! Ты строже Судьбы!
Повелительней древних законов отцов!
Слаще звука военной трубы!

3 июня 1905

Цит. по: Блок А. А. Полн. собр. соч. В 20 т. М., 1997. Т. 2. Стихотворения. С. 54-55. Копия - здесь.

Блок '1905-1906. 3-сл. В. (икт. преим. 2/3)

2008-02-01T09:17:53Z

НОЧНАЯ ФИАЛКА (СОН)
Миновали случайные дни
И равнодушные ночи,
И, однако, памятно мне
То, что хочу рассказать вам,
То, что случилось во сне.

Город вечерний остался за мною.
Дождь начинал моросить.
Далеко, у самого края,
Там, где небо, устав прикрывать
Поступки и мысли сограждан моих,
Упало в болото,—
Там краснела полоска зари.

Город покинув,
Я медленно шел по уклону
Малозастроенной улицы,
И, кажется, друг мой со мной.
Но если и шел он,
То молчал всю дорогу.
Я ли просил помолчать,
Или сам он был грустно настроен,
Только, друг другу чужие,
Разное видели мы:
Он видел извощичьи дрожки,
Где молодые и лысые франты
Обнимали раскрашенных женщин.

Также не были чужды ему
Девицы, смотревшие в окна
Сквозь желтые бархатцы...
Но всё посерело, померкло,
И зренье у спутника — также,
И, верно, другие желанья
Его одолели,
Когда он исчез за углом,
Нахлобучив картуз,
И оставил меня одного
(Чем я был несказанно доволен,
Ибо что же приятней на свете,
Чем утрата лучших друзей?).

Прохожих стало всё меньше.
Только тощие псы попадались навстречу,
Только пьяные бабы ругались вдали.
Над равниною мокрой торчали
Кочерыжки капусты, березки и вербы,
И пахло болотом.

И пока прояснялось сознанье,
Умолкали шаги, голоса,
Разговоры о тайнах различных религий,
И заботы о плате за строчку,—
Становилось ясней и ясней,
Что когда-то я был здесь и видел
Все, что вижу во сне,—наяву.

Опустилась дорога,
И не стало видно строений.
На болоте, от кочки до кочки,
Над стоячей и ржавой водой
Перекинуты мостики были,
И тропинка вилась
Сквозь лилово-зеленые сумерки
В сон, и в дрёму, и в лень,
Где внизу и вверху,
И над кочкою чахлой,
И под красной полоской зари,—
Затаил ожидание воздух
И как будто на страже стоял,
Ожидая расцвета
Нежной дочери струй
Водяных и воздушных.

И недаром всё было спокойно
И торжественной встречей полно:
Ведь никто не слыхал никогда
От родителей смертных,
От наставников школьных,
Да и в книгах никто не читал,
Что вблизи от столицы,
На болоте глухом и пустом,
В час фабричных гудков и журфиксов,
В час забвенья о зле и добре,
В час разгула родственных чувств
И развратно длинных бесед
О дурном состояньи желудка
И о новом совете министров,
В час презренья к лучшим из нас,
Кто, падений своих не скрывая,
Без стыда продает свое тело
И на пыльно-трескучих троттуарах
С наглой скромностью смотрит в глаза,—
Что в такой оскорбительный час
Всем доступны виденья.
Что такой же бродяга, как я,
Или, может быть, ты, кто читаешь
Эти строки, с любовью иль злобой,—
Может видеть лилово-зеленый
Безмятежный и чистый цветок,
Что зовется Ночною Фиалкой.

Так я знал про себя,
Проходя по болоту,
И увидел сквозь сетку дождя
Небольшую избушку.
Сам не зная, куда я забрел,
Приоткрыл я тяжелую дверь
И смущенно встал на пороге.
В длинной, низкой избе по стенам
Неуклюжие лавки стояли.
На одной — перед длинным столом —
Молчаливо сидела за пряжей,
Опустив над работой пробор,
Некрасивая девушка
С неприметным лицом.
Я не знаю, была ли она
Молода иль стара,
И какого цвета волосы были,
И какие черты и глаза.
Знаю только, что тихую пряжу пряла,
И потом, отрываясь от пряжи,
Долго, долго сидела, не глядя,
Без забот и без дум.
И еще я, наверное, знаю,
Что когда-то уж видел ее,
И была она, может быть, краше
И, пожалуй, стройней и моложе,
И, быть может, грустили когда-то,
Припадая к подножьям ее,
Короли в сединах голубых.

И запомнилось мне,
Что в избе этой низкой
Веял сладкий дурман,
Оттого, что болотная дрёма
За плечами моими текла,
Оттого, что пронизан был воздух
Зацветаньем Фиалки Ночной,
Оттого, что на праздник вечерний
Я не в брачной одежде пришел.
Был я нищий бродяга,
Посетитель ночных ресторанов,
А в избе собрались короли;
Но запомнилось ясно,
Что когда-то я был в их кругу
И устами касался их чаши
Где-то в скалах, на фьордах,
Где уж нет ни морей, ни земли,
Только в сумерках снежных
Чуть блестят золотые венцы
Скандинавских владык.
Было тяжко опять приступить
К исполненью сурового долга,
К поклоненью забытым венцам,
Но они дожидались,
И, грустя, засмеялась душа
Запоздалому их ожиданью.

Обходил я избу,
Руки жал я товарищам прежним,
Но они не узнали меня.
Наконец, за огромною бочкой
(Верно, с пивом), на узкой скамье
Я заметил сидящих
Старика и старуху.
И глаза различили венцы,
Потускневшие в воздухе ржавом,
На зеленых и древних кудрях.
Здесь сидели веками они,
Дожидаясь привычных поклонов,
Чуть кивая пришельцам в ответ.
Обойдя всех сидевших на лавках,
Я отвесил поклон королям,
И по старым, глубоким морщинам
Пробежала усталая тень;
И привычно торжественным жестом
Короли мне велели остаться.
И тогда, обернувшись,
Я увидел последнюю лавку
В самом темном углу.

Там, на лавке неровной и шаткой,
Неподвижно сидел человек,
Опершись на колени локтями,
Подпирая руками лицо.
Было видно, что он, не старея,
Не меняясь, и думая думу одну,
Прогрустил здесь века,
Так что члены одеревенели,
И теперь, обреченный, сидит
За одною и тою же думой
И за тою же кружкой пивной,
Что стоит рядом с ним на скамейке.
И когда я к нему подошел,
Он не поднял лица, не ответил
На поклон, и не двинул рукой.
Только понял я, тихо вглядевшись
В глубину его тусклых очей,
Что и мне, как ему, суждено
Здесь сидеть — у недопитой кружки,
В самом темном углу.
Суждена мне такая же дума,
Так же руки мне надо сложить,
Так же тусклые очи направить
В дальний угол избы,
Где сидит под мерцающим светом,
За дремотой четы королевской,
За уснувшей дружиной,
За бесцельною пряжей —
Королевна забытой страны,
Что зовется Ночною Фиалкой.

Так сижу я в избе.
Рядом — кружка пивная
И печальный владелец ее.
Понемногу лицо его никнет,
Скоро тихо коснется колен,
Да и руки, не в силах согнуться,
Только брякнут костями,
Упадут и повиснут.
Этот нищий, как я,—в старину
Был, как я, благородного рода,
Стройным юношей, храбрым героем,
Обольстителем северных дев
И певцом скандинавских сказаний.
Вот обрывки одежды его:
Разноцветные полосы тканей,
Шитых золотом красным
И поблекших.

Дальше вижу дружину
На огромных скамьях:
Кто владеет в забвеньи
Рукоятью меча;
Кто, к щиту прислонясь,
Увязил долговязую шпору
Под скамьей;
Кто свой шлем уронил,—и у шлема,
На истлевшем полу,
Пробивается бледная травка,
Обреченная жить без весны
И дышать стариной бездыханной.

Дальше — чинно, у бочки пивной,
Восседают старик и старуха,
И на них догорают венцы,
Озаренные узкой полоской
Отдаленной зари.
И струятся зеленые кудри,
Обрамляя морщин глубину,
И глаза под навесом бровей
Огоньками болотными дремлют.

Дальше, дальше — беззвучно прядет,
И прядет, и прядет королевна,
Опустив над работой пробор.
Сладким сном одурманила нас,
Опоила нас зельем болотным,
Окружила нас сказкой ночной,
А сама всё цветет и цветет,
И болотами дышит Фиалка,
И беззвучная кружится прялка,
И прядет, и прядет, и прядет.

Цепенею, и сплю, и грущу,
И таю мою долгую думу,
И смотрю на полоску зари.
И проходят, быть может, мгновенья,
А быть может, — столетья.

Слышу, слышу сквозь сон
За стенами раскаты,
Отдаленные всплески,
Будто дальний прибой,
Будто голос из родины новой,
Будто чайки кричат,

Или стонут глухие сирены,
Или гонит играющий ветер
Корабли из веселой страны.
И нечаянно Радость приходит,
И далекая пена бушует,
Зацветают далёко огни.

Вот сосед мой склонился на кружку,
Тихо брякнули руки,
И приникла к скамье голова.
Вот рассыпался меч, дребезжа.
Щит упал. Из-под шлема
Побежала веселая мышка.
А старик и старуха на лавке
Прислонились тихонько друг к другу,
И над старыми их головами
Больше нет королевских венцов.

И сижу на болоте.
Над болотом цветет,
Не старея, не зная измены,
Мой лиловый цветок,
Что зову я — Ночною Фиалкой.

За болотом остался мой город,
Тот же вечер и та же заря.
И, наверное, друг мой, шатаясь,
Не однажды домой приходил
И ругался, меня проклиная,
И мертвецким сном засыпал.

Но столетья прошли,
И продумал я думу столетий.
Я у самого края земли,
Одинокий и мудрый, как дети.
Так же тих догорающий свод,
Тот же мир меня тягостный встретил.
Но Ночная Фиалка цветет,
И лиловый цветок ее светел.
И в зеленой ласкающей мгле
Слышу волн круговое движенье,
И больших кораблей приближенье,
Будто вести о новой земле.
Так заветная прялка прядет
Сон живой и мгновенный,
Что нечаянно Радость придет
И пребудет она совершенной.

И Ночная Фиалка цветет.

1905-1906

Цит. по: Блок А. А. Полн. собр. соч. В 20 т. М., 1997. Т. 2. Стихотворения. С. 25-33. Копия - здесь.

Блок '1905: 3-сл. В. (преим. 2/3)

2008-02-01T09:10:57Z

БОЛОТНЫЙ ПОПИК¹
На весенней проталинке
За вечерней молитвою - маленький
Попик болотный виднеется.

Ветхая ряска над кочкой
Чернеется
Чуть заметною точкой.

И в безбурности зорь красноватых
Не видать чертенят бесноватых,
Но вечерняя прелесть
Увила вкруг него свои тонкие руки...
Предзакатные звуки,
Легкий шелест.

Тихонько он молится,
Улыбается, клонится,
Приподняв свою шляпу.

И лягушке хромой, ковыляющей,
Травой исцеляющей
Перевяжет болящую лапу.
Перекрестит и пустит гулять:

"Вот, ступай в родимую гать.
Душа моя рада
Всякому гаду
И всякому зверю
И о всякой вере".

И тихонько молится,
Приподняв свою шляпу,
За стебель, что клонится,
За больную звериную лапу,
И за римского папу.

Не бойся пучины тряской -
Спасет тебя черная ряска.

17 апреля 1905

Цит. по: Блок А. А. Полн. собр. соч. В 20 т. М., 1997. Т. 2. Стихотворения. С. 14-15. Копия - здесь.
СМ. ТАКЖЕ "Балаганчик" (С. 57-59)

¹Пузыри земли.

Блок '1900

2008-02-01T08:41:15Z

***¹
Завтра с первым лучом
Восходящего в небе светила
Встанет в сердце моем
Необъятная сила.
Дух всколеблет эфир
И вселенной немое забвенье,
Придвигается мир
Моего обновленья.
Воскурю я кадило,
Опояшусь мечом
Завтра с первым лучом
Восходящего в небе светила.

6 декабря 1900

Цит. по: Блок А. А. Полн. собр. соч. В 20 т. М., 1997. Т. 1. Стихотворения. С. 42. Копия - здесь.

¹Ante Lucem (1898-1900).

Есенин '25

2008-02-01T07:25:58Z

***

Листья падают, листья падают.
Стонет ветер,
Протяжен и глух.
Кто же сердце порадует?
Кто его успокоит, мой друг?

С отягченными веками
Я смотрю и смотрю на луну.
Вот опять петухи кукарекнули
В обосененную тишину.

Предрассветное. Синее. Раннее.
И летающих звезд благодать.
Загадать бы какое желание,
Да не знаю, чего пожелать.

Что желать под житейскою ношею,
Проклиная удел свой и дом?
Я хотел бы теперь хорошую
Видеть девушку под окном.

Чтоб с глазами она васильковыми
Только мне —
Не кому-нибудь —
И словами и чувствами новыми
Успокоила сердце и грудь.

Чтоб под этою белою лунностью,
Принимая счастливый удел,
Я над песней не таял, не млел
И с чужою веселою юностью
О своей никогда не жалел.

Август 1925

Цит. по: Есенин С. А. Собр. соч. В 3 т. М., 1970. Т. 1. С. 209-210. Копия - здесь.

Заболоцкий '46: Ан23/32 -> АнВ

2008-01-29T16:33:37Z

СЛЕПОЙ

С опрокинутым в небо лицом,
С головой непокрытой,

Он торчит у ворот,
Этот проклятый Богом старик.
Целый день он поет,
И напев его грустно-сердитый,
Ударяя в сердца,
Поражает прохожих на миг.

А вокруг старика
Молодые шумят поколенья.
Расцветая в садах,
Сумасшедшая стонет сирень.
В белом гроте черемух
По серебряным листьям растений
Поднимается к небу
Ослепительный день...

Что ж ты плачешь, слепец?
Что томишься напрасно весною?
От надежды былой
Уж давно не осталось следа.
Черной бездны твоей
Не укроешь весенней листвою,
Полумертвых очей
Не откроешь, увы, никогда.

Да и вся твоя жизнь —
Как большая привычная рана.
Не любимец ты солнцу,
И природе не родственник ты.
Научился ты жить
В глубине векового тумана,
Научился смотреть
В вековое лицо темноты...

И боюсь я подумать,
Что где-то у края природы
Я такой же слепец
С опрокинутым в небо лицом.
Лишь во мраке души
Наблюдаю я вешние воды,
Собеседую с ними
Только в горестном сердце моем.

О, с каким я трудом
Наблюдаю земные предметы,
Весь в тумане привычек,
Невнимательный, суетный, злой!
Эти песни мои —
Сколько раз они в мире пропеты!
Где найти мне слова
Для возвышенной песни живой?

И куда ты влечешь меня,
Темная грозная муза,
По великим дорогам
Необъятной отчизны моей?
Никогда, никогда
Не искал я с тобою союза,
Никогда не хотел
Подчиняться я власти твоей, —

Ты сама меня выбрала,
И сама ты мне душу пронзила,
Ты сама указала мне
На великое чудо земли...
Пой же, старый слепец!
Ночь подходит. Ночные светила,
Повторяя тебя,
Равнодушно сияют вдали.

1946

Цит. по: Заболоцкий Н. А. Стихотворения и поэмы. М.;Л., 1965. С. 85-86. Копия - здесь.

Заболоцкий '46: Ан23 -> АнВ

2008-01-29T16:26:31Z

В ЭТОЙ РОЩЕ БЕРЕЗОВОЙ

В этой роще березовой,
Вдалеке от страданий и бед,

Где колеблется розовый
Немигающий утренний свет,
Где прозрачной лавиною
Льются листья с высоких ветвей,—
Спой мне, иволга, песню пустынную,
Песню жизни моей.

Пролетев над поляною
И людей увидав с высоты,
Избрала деревянную
Неприметную дудочку ты,
Чтобы в свежести утренней,
Посетив человечье жилье,
Целомудренно бедной заутреней
Встретить утро мое.

Но ведь в жизни солдаты мы,
И уже на пределах ума
Содрогаются атомы,
Белым вихрем взметая дома.
Как безумные мельницы,
Машут войны крылами вокруг.
Где ж ты, иволга, леса отшельница?
Что ты смолкла, мой друг?

Окруженная взрывами,
Над рекой, где чернеет камыш,
Ты летишь над обрывами,
Над руинами смерти летишь.
Молчаливая странница,
Ты меня провожаешь на бой,
И смертельное облако тянется
Над твоей головой.

За великими реками
Встанет солнце, и в утренней мгле
С опаленными веками
Припаду я, убитый, к земле.
Крикнув бешеным вороном,
Весь дрожа, замолчит пулемет.
И тогда в моем сердце разорванном
Голос твой запоет.

И над рощей березовой,
Над березовой рощей моей,
Где лавиною розовой
Льются листья с высоких ветвей,
Где под каплей божественной
Холодеет кусочек цветка,—
Встанет утро победы торжественной
На века.

1946

Цит. по: Заболоцкий Н. А. Стихотворения и поэмы. М.;Л., 1965. С. 93-94. Копия - здесь.

Заболоцкий '36

2008-01-29T16:19:51Z

ВСЕ, ЧТО БЫЛО В ДУШЕ

Все, что было в душе, все как будто опять потерялось,

И лежал я в траве, и печалью и скукой томим.
И прекрасное тело цветка надо мной поднималось,
И кузнечик, как маленький сторож, стоял перед ним.

И тогда я открыл свою книгу в большом переплете,
Где на первой странице растения виден чертеж.
И черна и мертва, протянулась от книги к природе
То ли правда цветка, то ли в нем заключенная ложь.

И цветок с удивленьем смотрел на свое отраженье
И как будто пытался чужую премудрость понять.
Трепетело в листах непривычное мысли движенье,
То усилие воли, которое не передать.

И кузнечик трубу свою поднял, и природа внезапно проснулась.
И запела печальная тварь славословье уму,
И подобье цветка в старой книги моей шевельнулось
Так, что сердце мое шевельнулось навстречу ему.

1936

Цит. по: Заболоцкий Н. А. Стихотворения и поэмы. М.;Л., 1965. С. 76. Копия - здесь.

Жесть! Стиль, стиль - мама дорогая!

2008-01-03T12:30:31Z

И здесь важно было не просто быть продолжателем традиции, а становиться социальным бойцом. Е.Рейн и А.Кушнер остались лириками, классическими поэтами-лириками. Лирика же Бродского – боевая, но не окопная. Он не ввергается в социальность. Его словарь богат «хищными вещами века», его утварью (у-у-у! – тварь!), но в нем скрепы стоят культурные. Он как Моцарт у Пушкина бросает перчатку Сальери: Слушай же, Сальери, мой «Реквием». Ты так никогда не сыграешь. Нате! Он бросал вызов всем своим поэтическим органоном, кидаясь на амбразуру. Но делал это без позы и героизма. С изрядной долей самоиронии. Не мог иначе. Но не потому что мыслил себя героем. А потому что мерил себя высокой планкой субстанции языка. Осознавал себя его органом.

Еще перлы: 10-е годы прошлого века - эпоха разгула футуризма

Оговорки

2007-10-31T11:46:03Z

Здесь Бродский говорит про особую монотонность пятистопного ямба, а затем в качетсве примера цитирует ахматовское "Здесь все меня переживет...", Я4.

Н. Заболоцкий

2007-10-22T12:20:04Z

Н. А. Заболоцкий Гроза (1946)

Содрогаясь от мук, пробежала над миром зарница,
Тень от тучи легла, и слилась, и смешалась с травой.
Все труднее дышать, в небе облачный вал шевелится,
Низко стелется птица, пролетев над моей головой.

Я люблю этот сумрак восторга, эту краткую ночь вдохновенья,
Человеческий шорох травы, вещий холод на темной руке,
Эту молнию мысли и медлительное появленье
Первых дальних громов - первых слов на родном языке.

Так из темной воды появляется в мир светлоокая дева,
И стекает по телу, замирая в восторге, вода,
Травы падают в обморок, и направо бегут и налево
Увидавшие небо стада.

А она над водой, над просторами круга земного,
Удивленная, смотрит в дивном блеске своей наготы,
И, играя громами, в белом облаке катится слово,
И сияющий дождь на счастливые рвется цветы.

1 Ан5 А
2 Ан5 б
3 Ан5 А
4 Ан5 б наращение

5 Ан6 В наращение
6 Ан6 г
7 Ан5 В наращение
8 Ан5 г

9 Ан6 Д
10 Ан5 е наращение
11 Ан5 Д наращение
12 Ан3 е

13 Ан5 Ж
14 Ан5 з наращение
15 Ан5 Ж наращение
16 Ан5 з

Аполлон Григорьев

2007-10-22T11:11:22Z

[Дневник любви и молитвы]
III
И брожу я с надеждой, с любовью, с тоской -
Мимо дома ее, мимо милых мне окон -
И смотрю - не сияют ли очи за рамой двойной;
Не белеет ли ручка, не чернеет ли локон?
И когда луч очей из окна на меня упадет,
Он мне сердце, как свечку, к молитве зажжет.
И сгорает и тает оно перед ним
И довольно, как факел, сгораньем своим.

Григорьев А. А. Сочинения. В 2 т. М., 1990. Т. 1. С. 84.

1. Ан4 а
2. Ан4 Б
3. Ан5 а
4. Ан4 Б/сбивка/
5. Ан5 в
6. Ан4 в
7. Ан4 г
8. Ан4 г

Эссеисты об этом стихотворении М.

2007-10-17T06:16:04Z

“ Бутон ” — “ чайный ”, “ шалый ” и “ зачаженный ”: три способа выбить слово из семантического гнезда . “ Время вспахано плугом , и роза землею была ” — и здесь невозможно расслабиться , отдаться музыкальному потоку: слова не поются , а разгадываются , держа в цепком напряжении ум читателя, отсылая его план за планом к иным значениям . Речь отчуждена от языка— словно бы проступает в ней другой язык , подлежащий многозначной , хитроумной расшифровке . Чтобы разгадать эту систему отсылок , переносов , аллюзий, сквозящую иным , ещe непрочитанным текстом , каждый читатель поневоле становится талмудистом и кабалистом . Пустотность , необходимая для пения, протяжно - певучего произнесения стихов , заменяется обилием смыслов и толкований , которые осуществляются не только в критическом , но и в читательском подходе к такой поэзии.

Эпштейн М. Хасид и талмудист. Сравнительный опыт о Пастернаке и Мандельштаме // Звезда. 2000. №4.

Гаспаров о цезуре в гекзаметре

2007-10-17T05:45:10Z

Цезура в гексаметре рассекает третью или четвертую стопу и отмечена тремя признаками, из которых ни один не абсолютный, но все желательные: (а) мужской словораздел, (б) по возможности подчеркнутый стяжением и (в) сопровождаемый синтаксической паузой.

Гаспаров М. Л. Стихотворение Пушкина и «Стихотворение» М. Шагинян // Классицизм и модернизм: Сборник статей. Тарту, 1994. С. 84–94.

См. также:
Цезура в гексаметре обычно на третьей стопе.
С. П. Б. [Бобров С. П.] Гексаметр // Литературная энциклопедия: Словарь литературных терминов: В 2-х т. М.; Л., 1925. Т. 1. Стб. 161.

О метрике Мандельштама

2007-10-16T13:35:56Z

Александрийский стих восходит к антифону, т. е. к перекличке хора,разделенного на две половины, располагающие одинаковым временем дляизъявления своей воли. Время -- чистая и неприкрашенная субстанцияалександрийца''. Таким образом в представлении Мандельштама александрийский и тонический стихи максимально сближаются с метрическойсистемой стихосложения, в которой основой размера была длительность слога.Естественно, что, когда сам Мандельштам прибегает к этим размерам, он рассматривает ударение в русском языке в первую очередь как квантитативное.Это является некоторым отклонением от популярных пособий по теориистихосложения, где русское ударение обычно рассматривается как тоническое,но не противоречит в принципе взглядам на этот вопрос лингвистов, которыепризнают двойственность русского ударения и видят в нем наряду сэкспираторной стороной также элемент квантитативный. Мандельштам выбираетслова и словосочетания, в которых квантитативный элемент ударения ощущаетсяособенно ясно, а силовой, наоборот, редуцируется. Этим и объясняется, что,при всей своей звучности, поэзия Мандельштама не богата повышениями ипонижениями голоса. В этом и принципиальная разница между ее античным строеми часто встречавшимися ранее в русской поэзии имитациями античных размеров сдобросовестной заменой каждого долгого слога ударяемым, а каждого краткогобезударным.
Если для Мандельштама стихотворный размер создается не простымчередованием ударяемых и безударных слогов, а равной протяженностью отдельных групп слогов во времени, то легко объяснить особенности его ритмики. Стопа хорея может, как равноценная величина, -U-U-,заменить стопу ямба. Трехсложные стопы могут заменить друг друга, так как-UU-U = U-UU-. Паузы в конце стихов {39} и цезуры приобретают значение сейфов, из которых можно почерпнуть время, недостающее той или инойритмической группе для создания изохронизма в стихе, поэтому в начале и вконце стиха и по обеим сторонам цезуры равно возможны замены трехсложныхстоп как двухсложными, так и трибрахиями.
Мандельштамовское учение о ритмике не является автоматическим перенесением законов метрического стихосложения в область тонического или силлабо-тонического. Тем более не следует считать его какой-тонасильственной операцией над русской речью. Изохронизм -- органическоесвойство русской народной поэзии, например былины, и в той или иной мере онвсегда проявляется в дольниках русских поэтов. Мандельштам работает надритмом, как заботливый садовник: он прививает дичку дольника родственные емуособенности метрической системы стихосложения, и облагороженные ветвиприносят редкостные плоды. В поэзии Мандельштама встречаются и произведения, по ритму сильноотличающиеся от классических. Стихотворение "Полночь в Москве'' написано меняющимися размерами, в основном белыми стихами, с отдельными "случайными'' рифмами и выпадающими из размера прозаическими строками. "Нашедший подкову'' -- пример чисто синтаксических ритмов. То, что этиразмеры тоже построены на изохронизме, ясно на глаз и на слух, но дваотдельных стихотворения -- недостаточный материал, чтобы можно былоисследовать технику Мандельштама в области синтаксического стихосложения.Дошедшие до нас стихотворения, написанные после 1932 г., не дают нового вэтой области. Может быть эти опыты остались единичными.</pre></pre>

Бушман И. Поэтическое искусство Мандельштама. Мюнхен, 1964

Ахматова

2007-10-15T21:18:27Z

Из цикла "Юность"
1
Мои молодые руки
Тот договор подписали
Среди цветочных киосков
И граммофонного треска,
Под взглядом косым и пьяным
Газовых фонарей.
И старше была я века
Ровно на десять лет.

А на закат наложен
Был белый траур черемух,
Что осыпался мелким
Душистым, сухим дождем…
И облака сквозили
Кровавой цусимской пеной,
И плавно ландо катили
Теперешних мертвецов…

А нам бы тогдашний вечер
Показался бы маскарадом,
Показался бы карнавалом
Феерией grand-gala…^*

От дома того – ни щепки,
Та вырублена аллея,
Давно опочили в музее
Те шляпы и башмачки.
Кто знает, как пусто небо
На месте упавшей башни,
Кто знает, как тихо в доме,
Куда не вернулся сын.

Ты неотступен, как совесть,
Как воздух, всегда со мною,
Зачем же зовешь к ответу?
Свидетелей знаю твоих:
То Павловского вокзала
Раскаленный музыкой купол
И водопад белогривый
У Баболовского дворца.
Осень 1940

Ахматова

2007-10-15T21:11:44Z

ЦАРСКОСЕЛЬСКИЕ СТРОКИ
I
Пятым действием драмы
Веет воздух осенний,
Каждая клумба в парке
Кажется свежей могилой.
Оплаканы мертвые горько.
Со всеми врагами в мире
Душа моя ныне.
Тайная справлена тризна
И больше нечего делать.
Что же я медлю, словно
Скоро случится чудо.
Так тяжелую лодку долго
У пристани слабой рукою
Удерживать можно, прощаясь
С тем, кто остался на суше.

1944

О гекзаметрах и дактилях Мандельштама

2007-10-15T20:09:52Z

Мандельштам любит размеры, состоящие из трехсложных стоп, с ихмедлительным движением. Но из них только амфибрахий, по самой своейструктуре не поддающийся изменениям, встречается в его стихах в чистом виде.Абсолютно правильный дактиль и анапест в ней редки. В дактиле Мандельштамприменяет замену одной стопы хореем (прием, характерный для русскогогекзаметра, но Мандельштам пользуется им в пятистопных стихах), в анапестеямбом и в обоих безударных трибрахием. Например:
С миром державным я был лишь ребячески связан,
Устриц боялся и на гвардейцев смотрел исподлобья.
- UU | -UU| -UU| -UU| -U
- UU | -UU| UUU| -UU| -U
Кроме этих незначительных отступлений от обычного размера, встречаютсяи более сложные случаи. Например, одно из лучших стихотворений цикла Tristia "Сестры -- тяжесть и нежность -- одинаковы ваши приметы'' можно рассматривать как написанное в основном {37} анапестом, но как быть тогда спервым стихом?
Сестры -- тяжесть и нежность -- одинаковы ваши приметы.
Медуницы и осы тяжелую розу сосут.
-U| -UU| -U| |UU-| UU-| UU-| U
UU-| UU- | U|U- |UU- |UU-
В поэзии Мандельштама встречается много размеров, которые в рамки силлабо-тонической системы укладываются только как на Прокрустово ложе, при помощи или растяжения или отсечения. В то же время число безударных слогов в них далеко не так безразлично, как в обычных тонических размерах. Ритмы их своеобразны, но не только не производят впечатления новаторства, а как раз больше всего напоминают античную поэзию, хотя и не являются имитацией общеизвестных античных образцов. Почему же античная тематика и даже не подчеркнутая лексически античная "атмосфера'' распределяется в поэзии Мандельштама именно между строгими александрийскими и этими казалось бы более вольными, чем силлабо-тонические, стихами?

Бушман И. Поэтическое искусство Мандельштама. Мюнхен, 1964